Сижу в своей тесной комнате, где время будто остановилось. На экране только сегодня восстановленные фотографии — те самые, из лета две тысячи восемнадцатого, из светлого дня Троеручицы в Ионинском монастыре. Медленно перебирают снимки, и каждый из них отзывается в груди то радостью, то острой болью.
О, эти одухотворённые лица! Не просто люди, а души, на мгновение приоткрывшие свою небесную природу. Много-много видевшая не одни десяток лет прожившая женщина стоит у иконы, и на её лице — такое тихое, глубокое умиротворение, словно вся земная скорбь уже омыта и оставлена у подножия Креста. Глаза полуприкрыты, но в них светится неугасимая лампада веры; губы едва шевелятся в молитве, и кажется, что она уже не здесь, а в ином, светлом мире, где нет ни болезней, ни разлук. Молодая женщина возле иконы. Лицо её озарено мягким, внутренним сиянием: щёки слегка порозовели от жара свечей, а в глазах — та прозрачная чистота, какая бывает только у тех, кто в этот миг всем сердцем прикоснулся к Матери. Мужчины. Суровые, с твёрдыми чертами, но в храме они словно смягчились. Один, с седеющими висками, стоит, склонив голову, и на лице его — такое глубокое умиротворение, будто тяжёлая ноша жизни на время опустилась на пол. Морщины разгладились, брови разошлись, а в уголках глаз — едва заметная влага. Он не плачет — он просто отдаёт себя Богу, и это видно по всему: по слегка приподнятым плечам, по дрожанию ресниц, по тому, как руки его спокойно сложены на груди. Рядом хор поёт, и лица певчих — как иконы живые: сосредоточенные, просветлённые, с тем особенным блеском в глазах, когда душа поёт вместе с голосом. Ладан плывёт волнами, свечи трепещут, золотой свет ложится на лики святых и на наши грешные лица — и все в этот миг стали все едины.
Митрополит Агапит. Под его руководством поднимали этот храм буквально из руин, из пепла и забвения. Одному Богу известно, сколько он вынес — и скорбей, и трудов, и тяжёлых испытаний. А посмотрите на его лицо — остался он добрым, отзывчивым, по-настоящему светлым человеком. В глазах его — та глубокая, любовь, о которой говорил Христос: та, что согревает и исцеляет. В его облике, в осанке, в мягкой, но твёрдой линии губ — достоинство и смирение одновременно. Теперь он каждый год приезжает в обитель, и прихожане трепетно, с особой теплотой встречают своего владыку, как отца родного. И в эти минуты снова оживает то прежнее, светлое единство, когда война ещё не прошла по сердцам своим острым плугом. Теперь он далеко. Не наездишься.
Умиротворение разливается в воздухе, нежно наполняя души страждущих. Лица светятся такой тихой, неземной радостью. Вот ребенок, девушка, недавно пришедшая в храм, — глаза широко раскрыты, в них — изумление и благодарность, словно мир впервые раскрылся перед ней во всей своей красоте.
Никто не суетился, не толкался. Люди стояли плечом к плечу, и в этой тесноте не было тесноты — только тепло общей молитвы, только ощущение, что Сама Троеручица простёрла над всеми нас Свою третью руку и покрыла нас покровом Своим. Я ходил тогда между ними с камерой, стараясь не дышать громко, и ловил эти мгновения. Помню, как одна женщина, совсем простая, в платке, подняла глаза к иконе — и на лице её разлилось такое умиротворение, что я опустил объектив и просто стоял, боясь спугнуть. Слёзы медленно катились по её щекам, но это были слёзы не горя — слёзы встречи, слёзы узнавания. «Матерь моя…» — шептали губы, и весь храм, казалось, дышал в такт этому шепоту.
Владыка Иона. Его быстрый взгляд в одно мгновение облетает храм выхватывая детали всего происходящего, анализирует и принимает решения точно также как это делают военные. Даже ремень у него на военный похож. На нем, по сути, вся ответственность перед Богом за все, что происходит не только в этом храме, но и во всех подчиненных ему приходах и монастырях. Изо дня в день надо искать деньги на ремонты, на оплату коммунальных, а он еще успевает и помогать попавшим в беду людям. Я видел его синодник воинов. Такого большого количества имен, наверное, ни одного архиерея нету. И он действительно за всех молится не по принуждению, а по христиански, по зову сердца и души. А нем еще грузом висит работа с молодежью, он отвечает за синодальный отдел. Когда все успевает?
Владыка Иона — сердце и хребет этой обители. Его быстрый, острый взгляд в одно мгновение облетает весь храм, выхватывая каждую деталь, каждое движение, каждое лицо, точно так же, как это делают опытные военные на поле боя. Даже ремень на рясе у него похож на военный — строгий, простой, без лишнего, с почти офицерской пряжкой.
На нём, по сути, лежит вся тяжесть ответственности перед Богом за этот храм, за все приходы и монастыри, что ему вверены. Изо дня в день он ищет средства на ремонты, на коммунальные платежи, на содержание братии, а ещё успевает помогать тем, кто попал в беду. Я видел его синодик воинов… Господи, сколько там имён! Наверное, ни у одного архиерея нет такого длинного списка. И он действительно молится за каждого — не по обязанности, не для вида, а по глубокому зову сердца и души, по-христиански, искренне, до слёз. А на плечах ещё тяжёлый груз работы с молодёжью — целый синодальный отдел. Когда он всё успевает, одному Богу известно. Но стоит посмотреть на его лицо во время службы — сосредоточенное, усталое, но исполненное внутреннего огня и твёрдой веры, — и понимаешь: это и есть настоящее архипастырское служение, которое несут немногие.
А вот девочка. Чистый, неугасимый свет того дня. Совсем юная, в белом платочке, с тонкими, ещё детскими чертами лица, она смотрит вверх, на икону, и в её больших, широко раскрытых глазах — такое глубокое, трепетное благоговение, что сердце замирает. Ни тени детской рассеянности: только чистая, светлая вера, будто вся её маленькая душа в этот миг полностью отдана Матери Божией. Губы чуть приоткрыты, на лице — тихое умиротворение и удивление перед тайной. Она и есть тот самый свет, который не смогли погасить никакие бури. Прошло уже восемь лет. Она теперь уже большая, почти взрослая. Я давно её не видел и не знаю, где она сейчас, в какой стороне света. Но очень, до боли в груди, хочется верить, что она сохранила в себе ту искру, тот чистый взгляд, обращённый к небу. Хочется, чтобы она и дальше несла в себе веру во Христа, в добро, в любовь — и когда-нибудь передала её своим детям, как драгоценное, немеркнущее сокровище.
И владыка Кассиан… Вечный труженик и неутомимый молитвенник. Он тоже начинал здесь, в этой самой общине, ещё в те далёкие годы, когда обитель только возрождалась. Теперь он — наместник одного из самых почитаемых монастырей Киева, Архангело-Михайловского Зверинецкого пещерного. Легенда живая. Кто там был — все восхищаются. Все благоговеют.
На фотографиях его лицо строгое, сосредоточенное, с глубокой внутренней силой, но в то же время — удивительно мягкое и внимательное. Всегда ко всем без исключения с почтением, всегда с теплом, без тени высокомерия. Я смотрю на его снимок и думаю с лёгкой грустью: «Я бы так, наверное, не смог…» Не хватило бы во мне той крепости духа, той неугасимой молитвы и той жертвенной любви, с которой он несёт свой крест уже многие годы.
Теперь я смотрю на эти лица и накрывает меня тяжесть опустошения, душа
плачет. Многие ушли. Кто за границу, кто на фронт, кто в другие храмы, кто в иные пути. Встречаемся порой — и некоторые отворачивают глаза, прячутся руки, молчат уста. Война, она, проклятая, прошла по сердцам, как плуг по живому полю, и разделила не на два лагеря даже, а на тысячи одиноких осколков.
Сердце болит за всех. За каждого, чьё лицо я сохранил на этих снимках.
Вот и служители алтаря, те, чьи лица особенно глубоко врезались мне в память. Спокойные, уравновешенные, никуда не спешащие. Смотрят почти сурово, но в глазах — бездонное умиротворение и тихая отеческая любовь; будто в этот миг держат на своих плечах всю паству и всю боль мира, не давая ей сломить себя.
Батюшка Игнатий — седобородый старец, лицо строгое, сосредоточенное, с глубокими морщинами, выточенными годами молитвы; взгляд вроде бы и грозный, а в нём — такое смирение и внутренняя тишина! Вот священник с лёгкой искренней улыбой, в чьих глазах — живая радость служения. Все они разные, но в тот день их лица светились одним: глубочайшим одухотворением и тем редким, почти осязаемым миром, который даётся только долгой, искренней молитвой у престола. Они как живые иконы среди нас.
Мы все — дети одного Бога. Каждый ищет добра, только по-разному представляет себе служение Ему. Нельзя ожесточаться. Нельзя впускать злобу — она отравляет душу быстрее любой болезни. Все нужно пропускать через Евангелие. Только оно сейчас чистый родник. А остальное может быть под вопросом.
Прощение — вот что сохранит нас Человеками в эти испытания.
Вот ведь и эти фото были убиты черной рукой ненавистника. Что в них плохого? Почему люди стали такими? Нет у меня желания разбираться в психологии этого. Только одно желание есть, чтобы как можно больше людей смотрели доброе, хорошее, умиротворенное. Может быть это смягчит их души и даст надежду.
Дай Бог каждому пройти свой путь и остаться с тем же светом в глазах, с тем же умиротворением, какое было тогда, в тот светлый день у Троеручицы.
«Прости нас всех, Матерь Божья… И помилуй».
Эта галерея восстановленных фото. Низко кланяюсь с любовью и благодарю всех, кто помог мне в покупке необходимого для восстановление. Молился и убуд првсегда продолжать молиться за ваше здравие и благополучие во всем.
Слава Богу за все!
