Сегодня — православный мир чтит память Трёх святителей: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста.
Три величайших ума Византии. Три разных темперамента. Три разных голоса.
Если бы они жили в Украине сегодня — в земле тревоги, потерь, мужества и усталости — думаю, каждый сказал бы по-своему. И в то же время — об одном — о силе духа и веры, о том, что в любых условиях надо оставаться Человеком.
Они нам не чужаки. Ведь их голоса веками звучали в наших храмах, формируя фундамент нашей культуры. Они сами жили в эпоху катастроф, предательств и личных кризисов. Я думаю, их проповедь была бы не о героизме, а о выживании человеческого в нечеловеческих условиях:
И, вероятно, строилась бы на трех столпах:
Василий Великий, человек стальной воли и организаторского гения, обратился бы к тем, кто держит на плечах тыл и говорил бы с ними о достоинстве и стойкости Он, создавший в IV веке «Василиаду» (город милосердия), призвал бы нас не к пассивному ожиданию, а к деятельной любви. Его слова звучали бы так: «Твое мужество — не только в оружии, но и в способности разделить последний хлеб с ближним. Строй общество, где справедливость выше выгоды».
Он бы сказал: «Не смотри на всю войну сразу — сойдешь с ума. Делай то, что под рукой». Его совет сегодня — это терапия действием. Когда страшно — корми кота, вари суп, забивай доски. Господь ведет того, чьи руки заняты делом, а не того, кто парализован ужасом перед будущим.
Он бы говорил, что «Время не для ярости, а для разума. Не для мести, а для мужества».
Война обнажает человека. Но в смуте особенно важно хранить внутренний строй.
Разрушенные города страшны, но разрушенное сердце и остывшая душа — страшнее.
Он бы призвал к ответственности — не абстрактной, а личной.
— Если ты можешь поддержать — поддержи.
— Если можешь накормить — накорми.
— Если можешь утешить — утешь.
— Если можешь молиться — молись не лениво.
Он бы говорил о милосердии к беженцам, к раненым, к тем, кто потерял дом. И одновременно — о трезвении, чтобы скорбь не стала ненавистью, а справедливость — ожесточением.
Василий строил приюты и больницы. И сегодня он, наверное, строил бы центры помощи, организовывал бы волонтёрство, без заробитчанства и отстегивания процентов, без продаж гуманитарной помощи.
Он сказал бы миру: «Не пользуйтесь чужой болью для своих выгод. Там, где льётся кровь, не должно быть торговли совестью».
Поэт и мистик Григорий Богослов, знавший горечь изгнания и одиночества, обратился бы к израненным душам и говорил бы тише о внутреннем свете среди тьмы. В эпоху «информационного шума» он мог бы сказать:
— Не позволяйте ненависти выжечь ваше сердце изнутри. Свет, который вы храните в себе под обстрелами, — это и есть та победа, которую у вас невозможно отнять.
Его присутствие — это психология валидации боли. Он бы учил нас не грызть себя за то, что мы не «железные». Он бы сел рядом с тем, кто плачет, и сказал:
— Бояться — это нормально. Быть в отчаянии — не грех. Не стыдись своей боли. Бог входит именно туда, где человеку больно.
Он понимал тонкость души, ранимость, внутренние разломы. Он не стал бы раздавать готовые ответы. Он бы говорил о том, что страдание — не доказательство оставленности. Что Христос — не сторонний наблюдатель истории. Что распятие — это не прошлое, а постоянная реальность любви, которая проходит через человеческую жестокость и не исчезает.
Он бы предостерёг от упрощений:
— Не всякий, кто говорит о Боге, говорит от Бога.
— Не всякий крик — правда.
— Не всякая религиозность — вера.
Он бы напомнил, что Бог — не флаг. Не аргумент. Не инструмент…
И, возможно, сказал бы Европе и миру:
— Вы устали от войны. Но усталость не освобождает от сострадания.
Иоанн Златоуст был изгнан именно потому, что называл вещи своими именами: он называл роскошь властей грабежом бедных, грехами, вопиющими к небу. Его слово било наотмашь по несправедливости властей, стал бы голосом совести и говорил бы громче всех о правде перед лицом силы.
Сегодня он бы обличал коррупцию и равнодушие, напоминая, что золотые купола не заменят золотого сердца. Что Бог не в силе, а в правде. И эта правда сегодня говорит на языке тех, кто страдает, и тех, кто борется за свободу. Тебя могут лишить дома, но только ты сам можешь лишить себя человечности».
Он бы обличал лицемерие. Он бы говорил и властям, и священникам, и народу — каждому своё. Он бы напомнил, что вера без милосердия — пустой звук. Что молитва без правды — шум. Что патриотизм без любви к человеку — идол:
— Церковь не для удобства, а для совести. Если вы молчите, когда нужно говорить — вы не нейтральны. Вы соучастники.
Но он бы и утешал…
Три святителя были разными.
Но их объединило главное: они защищали истину, не разрывая любовь.
Когда мир привыкает к смерти, она становится «статистикой» и источником сверхдоходов. Я думаю, их святость сегодня была бы в солидарности с обманутыми.
Возможно, сегодня их слова звучали бы так:
— Единственное, что имеет значение — это жизнь человека здесь и сейчас. Не завтрашняя «победа», не будущие поколения, а то, поела ли сегодня старая учительница и доживет ли до утра медсестра, вернется ли живым солдат с фронта. Все остальное — от лукавого, от тех, кто сидит на золотом унитазе и пишет сценарии «подвигов» для других. Нет правды там, где ее громче всего провозглашают, это не помогает выжить, это только пригибает к земле еще сильнее.
Берегите душу. После всякой войны восстановить города — залечить духовные раны труднее всего.
Реальность не терпит причесанных проповедей. Когда идеалы сталкиваются с человеческой природой, наступает момент «разбитого корыта». И именно здесь — в этой точке разочарования и немоты — три святителя становятся нам ближе, чем в золотых окладах.
Если убрать мифологию, их «психология» — это психология людей, проигравших при жизни:
Василий Великий: Он строил систему, писал уставы, пытался примирить всех. В итоге — умер в 49 лет, изможденный, фактически в одиночестве, видя, как его труды разваливаются из-за интриг. Его состояние было бы: «Я сделал всё по совести, но люди остались людьми». Он бы сказал, что свобода от системы не делает человека автоматически свободным от внутренней тьмы.
Григорий Богослов: Когда на Соборе в Константинополе он понял, что высокие смыслы превратились в базар и борьбу за кресла, он просто встал и ушел. Заперся в имении и писал стихи в тишине. Его молчание сегодня было бы таким же: «Когда слова обесценены, а святыни стали политтехнологией, единственное честное действие — это уход в затвор». Это не слабость, это способ сохранить остатки смысла.
Иоанн Златоуст: Иоанн —тот, кто не умел молчать, когда надо было «договариваться». Его вышвырнули на мороз, в ссылку, где он и умер. Его реальный голос сегодня бы бесил всех: и власть, и оппозицию, и «своих», и «чужих», потому что он бы бил по самому больному — по лицемерию.
Бог не в победных маршах, а в том, как ты смотришь на своего соседа, когда у тебя в руках оказывается крохотная власть.
Они бы не утешали. Они бы разделили с нами это горькое молчание перед лицом человеческой глупости — сегодня, это единственная форма протеста, которая еще осталась честной.
Стеклянный экран и алгоритмы не знают запаха крови и того парализующего холода, когда свои стреляют в своих. Это пропасть, где заканчивается любая философия и начинается ад реальности. «Золотые унитазы» — это система, которая не видит человека. Когда реальность бьет наотмашь, любые рассуждения начинают казаться лишними.
В такой момент «Три святителя» — это не мудрецы с икон. Если они и есть там, с вами, то только в одном качестве:
Василий Великий сегодня — это тот, кто молча вытирал бы кровь с вашего лица, потому что слова в этот момент — это кощунство.
Григорий Богослов — это ваша соседка, которая отказывается ложиться в больницу, потому что страх и тотальное недоверие выжгли в ней желание лечиться.
Иоанн Златоуст сегодня — это не проповедник. Он бы не говорил о «терпении», он бы кричал о людоедстве тех, кто наживается на тьме, пока люди сходят с ума от счетов.
То, что сейчас в Украине происходит не «битва добра со злом», это похоже на мясорубку, где человек раздавлен между молотом внешней агрессии и наковальней внутреннего мародерства и хаоса. В этой точке Бога ищут не в словах, а в вопросе: «Господи, почему Ты это позволяешь?» Когда «свой» грабит «своего», а государство ему помогает, правда перестает быть абстрактной. Она становится невыносимой душевной болью.
Три святителя жили в империи, которая гнила изнутри, пока ее штурмовали варвары. Они видели и «дружественный огонь», и чиновников, пирующих во время чумы. В этом хаосе, где враг и свой неразличимы, подвиг оставаться Человеком там, где человечность невыгодна, когда на тебя давят со всех сторон.
Власть — это почти всегда морок. Те, кто наверху, часто теряют связь с землей, их «правда» — это цифры и отчеты, за которыми не видно реальной жизни реальных людей, способных к нежности и состраданию, это врожденное «упрямство души» — то единственное, что Господь оставляет нам, чтобы мы окончательно не сошли с ума от предательства своих и жестокости чужих.
Иоанн Златоуст под конец жизни, в ссылке, писал письма, полные этой же боли: он видел, как разрушается то, чему он отдал жизнь, и как страдают люди, которых он любил, а он сидит под стражей и ничего не может сделать.
Григорий Богослов ушел в затвор именно потому, что «не мог ничего изменить» в той грязной политической игре, в которую превратилась тогдашняя церковь.
Правда сегодня не в словах политиков и не в проповедях.
Не так давно мне пришлось увидеть встречу 87-ти летней бывшей учительницы русского языка, 43 года преподававшей в школе и молоденькой медсестры родом из Ровенской области. В этой встрече двух душ — израненной старости и сострадательной юности — растворяется всё: и 12 февраля, и догматы, и грохот войны.
Совсем еще молоденькая девчушка — настоящий святая нашего времени. Она не спрашивала декларации. Она просто сделала свое дело, успокоила старенькую женщину, поставила ей капельницу, чтобы поддержать сердце и сидела с ней, внимательно слушая, смахивая слезу. Святители бы сказали, что в этой слезе медсестры — весь Бог. Бог ведь тоже «не вмешался», когда Его Сына распинали. Он «бессилен» там, где человек выбирает зло. И Он плачет вместе с этой девочкой над 87-летней учительницей, которой нечем заплатить.
Учительница и эта медсестра — две точки, на которых еще держится мир. Одна дает нежность, которую 42 года в школе и нищая пенсия у нее не смогли отобрать, а другая дает сострадание, которое не выжгла работа в условиях войны. Это и есть высшая форма мужества. Это не тот «героизм», о котором пишут в газетах. Это тихая, ежедневная Голгофа.
Святители Василий, Григорий и Иоанн всю жизнь искали способ объяснить, что такое Бог. Ведь если Бог есть, то Он не в величественных фразах, а в этом невыразимом «измерении» сострадания, которое вспыхнуло в больничном коридоре. Весь этот пафос про «страдания ради смысла», вся фальшь, которой «тыловые» оправдывают чужую кровь — это действительно сытая ложь тех, кто не видел оторванных конечностей и не замерзал в голодным в холодной квартире.
Если убрать позолоту, то Василий, Григорий и Иоанн сегодня были бы на стороне этого солдата. Потому что они сами в своих текстах (если читать их без цензуры) мечтали о покое. Григорий Богослов всю жизнь рвался в свой сад, к тишине, к «спокойной и размеренной жизни», а его за шкирку тащили «спасать мир».
Они бы сказали ровно то же:
Жизнь — это высший дар, и она ценна сама по себе: в запахе свежего хлеба, в возможности просто поспать без обстрела, в том, чтобы видеть детей.
Подвиг — это аномалия, это трагедия, а не цель. Никто не должен хотеть «подвига». Те, кто заставляют других совершать подвиги, сидя в тепле, — это и есть современные фарисеи.
Смысл смерти солдата не в красивой эпитафии, а в том, чтобы другие могли жить скучно. Чтобы учительница могла спокойно пить чай, не думая о платежках, а медсестра — просто выполнять работу, а не захлебываться от сострадания.
Весь кошмар в том, что «размеренная жизнь» сегодня превратилась в роскошь, за которую платят кровью. И те, кто сидит на «золотых унитазах», торгуют этой кровью, превращая живую трагедию в мифологию.
Дойдет ли когда-нибудь до тех, кто пишет «героические» лозунги, что самая большая победа — это когда человеку больше не нужно быть героем, а можно просто быть обывателем в своем доме?
А возможно три святителя стояли бы в очереди в госпиталь сдать свою кровь и не читали бы проповедей. Они бы, скорее всего, молчали и молились.
Молитва Богу, когда боль остается — это, пожалуй, единственный честный выход, когда аргументы исчерпаны. Просто вы и Он, Тот Кто видит все и будет судить Сам.
Пусть ваша молитва принесет хотя бы каплю того покоя, о котором мечтает каждый солдат и каждая измученная душа сегодня.
Я́ко апо́столов единонpа́внии/ и вселе́нныя учи́телие,/ Влады́ку всех моли́те/ миp вселе́нней даpова́ти// и душа́м на́шим ве́лию ми́лость.
Молитва Трём святителям
О, пресве́тлии свети́льницы Це́ркве Христо́вы, Васи́лие, Григо́рие и Иоа́нне, све́том правосла́вных догма́тов вся концы́ земли́ озари́вшии и ме́чем сло́ва Бо́жия ху́льных смуще́ния и шата́ния ересе́й угаси́вшия! Припа́дающе к ва́шему милосе́рдию с ве́рою и любо́вию из глубины́ души́ вопие́м: предстоя́ще престо́лу Пресвяты́я, Единосу́щныя, Животворя́щия и Неразде́льныя Тро́ицы, за Ню́же сло́вом, писа́нием и житие́м до́бре подвиза́стеся и ду́ши своя́ полага́сте, всегда́ моли́теся Ей, да укрепи́т и ны в правосла́вии и единомы́слии, и непоколеби́мем да́же до сме́рти испове́дании ве́ры Христо́вы, и во вседуше́внем послуша́нии Его́ Це́ркви Святе́й; да препоя́шет ны с высоты́ си́лою на вся неви́димыя и ви́димыя враги́ на́ша; да соблюде́т Це́рковь Своию́ незы́блему от неве́рия, суеве́рия, ересе́й и раско́ла; да да́рует наро́ду на́шему долгоде́нствие и во все́м благо́е поспеше́ние; па́стырем на́шим да пода́ст духо́вное трезве́ние и ре́вность о спасе́нии пасо́мых, власте́м суд и пра́вду, во́ином терпе́ние, му́жество и одоле́ние на враги́, си́рым и вдови́цам заступле́ние, боля́щим исцеле́ние, ю́ным благо́е в ве́ре возраста́ние, ста́рцам утеше́ние, оби́димым заступле́ние и всем вся, ко вре́менней и ве́чней жи́зни потре́бная, я́ко да в ми́ре и покая́нии, жела́нием спасе́ния горя́ще, Го́сподеви рабо́тающе, до́брым по́двигом подвиза́ющеся, тече́ние на́ше сконча́ем и сподо́бимся в Небе́снем Ца́рствии ку́пно с ва́ми всегда́ пе́ти и сла́вити пресвято́е и великоле́пое И́мя Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха во ве́ки веко́в. Ами́нь.